Призрачность происходящего усиливалась видом тяжелого (господи!) золотистого ковра-занавески, висящего во всю стену вдоль лестницы. Я было притронулся к занавеске, да тут же отдернул руку, почувствовав холод стены, оказывается, занавеска со всеми своими складочками и помпончиками была нарисована на стене. Это было что-то новое. Когда я два года тому назад получал здесь грамоту, этого не было.

Посреди первого марша мраморной лестницы дядя Сандро остановился и показал мне ногой на ступеньку с отшибленным краем величиной с кулак.

-- Здесь до революции, -- сказал дядя Сандро, -- я однажды поднялся на лошади, проскакал по всем комнатам и спустился вниз... А на этом месте, -продолжал он, вставив ногу в выбоину, словно прикасаясь ногой к следу, оставленному копытом его лошади, он приближал и ласкал в воспоминаниях дни своей молодости, -- лошадь поскользнулась задней ногой и разбила лестницу.

-- Что вы здесь делали? -- спросил я, невольно понижая голос, потому что звуки здесь гудели, как они гудят в церкви или в бане, то есть в местах омовения души или тела.

-- До революции я здесь был у знаменитого табачника Коли Зархиди, -сказал дядя Сандро, -- он здесь жил...

-- А после революции? -- спросил я еще тише, потому что администратор снизу, из своего парника, опять поднял на нас удивленный взгляд.

-- А после революции, -- сказал дядя Сандро, наконец и сам понижая голос, -- я тебе расскажу после...

Но что же нас сюда привело, зачем мне понадобился этот секретный документ о переселении козлотуров?

Дело в том, что совсем недавно, после критики козлотуризации сельского хозяйства, в одном из московских журналов появилось социологическое исследование по нашему козлотуру. И хотя оно появилось уже после статьи, критикующей козлотуризацию, и, казалось бы, можно было ожидать дополнительных ударов, исследование по козлотуру было воспринято в местных кругах очень болезненно, как совершенно неожиданная несправедливость.